Генеалогия, архивный поиск, история семьи, составление родословных
Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск

Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискГлавная Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискАрхив Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискГенеалогия Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискСписки архивов Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск Услуги сайта Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск Поиск в Израиле Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск Маленькие истории Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск  Блог Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск Пишите

Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск Об авторе

Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискКаталог сайтов

Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискПресс - релизы

Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискЧАВО

Генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поискКарта сайта

Рассылки Subscribe.Ru
архивное дело: генеалогия, история семьи, составление родословных, архивный поиск
 
Частный электронный архив
личных фондов и коллекций документов
 

С.Н.КЕЛЬ

Глава 1

Детство и влияние театра


21 марта 1906 года, мне исполнилось 13 лет, моя мать Варвара Георгиевна Кель, в прошлом сельская учительница, а в 1906 году акушерка 8 Московского городского родильного приюта, где мы и живем с ней, в хорошей светлой комнате, в Божидомском переулке, против духовной семинарии. До этого дня моего рождения, я в театрах был всего три раза. Когда мне было 6 лет, мать повела меня в театр Солодовникова (где теперь филиал Большого театра СССР) на утренний спектакль; сидели мы во втором ряду галерки, билеты стоили по 35 копеек. Шла опера Чайковского «Евгений Онегин», больше всего мне понравилось, как мать Татьяны в первом действии варила варенье, я спрашивал маму. что это варенье настоящее или нет? И был в восторге, когда после дуэли Ленский вышел на поклоны. Второй раз меня мать водила в Малый театр на вечерний спектакль, шла пьеса Островского «Горячее сердце». Что я помню? В первом действии по лестнице ползет Курослепов, /его играл К.Н. Рыбаков/, в памяти осталось: яко-бы на него падает небо, и помню действие. где на сцене стояли домики, в окнах светился огонек и какой-то Вася, что-то говорил / его играл Н.К. Яковлев/. От спектакля я был в восторге. Вскоре мы были опять в Малом театре, на вечернем спектакле, смотрели Островского «Лес»,этот спектакль помню отчетливо – Несчастливцева играл К.Н.Рыбаков, Счастливцеева М.П. Садовский и Улиту О.О. Садовская. Особенные радости от спектакля я не испытывал.

Еще хочу вспомнить один эпизод: как-то с мамой и ее задушевной подругой Клавдией Алексеевной Овсянниковой мы заши в театр Солодовникова с намерением послушать оперу «Чародейка», билетов в кассе не было, с рук продавали барышники, средства матери не позволяли купить за дорогую цену билеты и мы пошли домой, я всю дорогу горько плакал. Итак, в 1906 году, когда мне исполнилось 13 лет, в комнате я устроил театр: перевернул табуретку, нарисовал кулисы /у меня был картонный театр, где показывался спектакль неизвестного автора «Отечественная война»/ и использовал все свои игрушки: рампа освещалась елочными свечами, наверху были фонарики из красной и зеленой слюды, табуретка со всех сторон была завешана одеялами и комната разделялась простынями, вообщем получился театр. Конечно за мои анархические действия – за снятие одеял и простыней мне попало, но искупало мою вину то, что я вечером созвал всех обитателей квартиры и показывал спектакль «Скупой рыцарь» по Пушкину, сам говорил за Альбера, Герцега и др. и когда при помощи ниточки, протянутой кверху были открыты сундуки скупого рыцаря и его «Злато» заблестело, моя аудитория зааплодировала, я был на верху блаженства и решил, что самое главное в жизни – театр. В дальнейшем мой театр среди моих сверстников имел исключительный успех. Однажды в квартире моего товарища по гимназии Льва Пашкевича, когда его родители уехали , я был приглашен со своим театром. Билеты продавались ребятам по одной копейке, две и три. Зрительный зал /самая большая комната в квартире/ был переполнен юными зрителями. Декорация, световые эффекты /чуть-чуть не произошло пожара/, я уронил в экстазе свечку и загорелась скатерть, этот переполох вызвал еще больший успех моего спектакля/ - движение кукол по магниту снизу - пол сцены был из твердой бумаги, действущим лицам были привязаны железки и снизу, водя магнитом, все двигалось; я за всех пел и говорил. Шел у меня спектакль «Сердце не камень», причем импровизация была моя и об Островском не было и речи. Я представлял деревенские сцены, тяжелу жизнь тогдашней деревни: нужду, бескультурье. В одной картине было показано, как маленький мальчик, очень больной, один в избе сидит на столе, обложенный подушками. Мать пошла в город за десять верст за врачом, а отец работает в поле. Вот обеспокоенный отец, в лаптях, ветхой рубахе и брюках , вбегает в избу, задает Ване вопросы, Ваня тяжело дышит и говорить не может. Наконец слышен шум телеги, фыркание лошади, что-то зазвенело /изображал это я удачно/ и вот входят мать и врач. Изнеможденным голосом врач задает вопросы и начинает осматривать Ваню, который при осмотре умирает. Мать начинает выть, отец молчаливо выходит из избы. Врач определяет, что у мальчика был дефтерит, и что его врача поздно позвали, и громко говорит, что он один врач на пять деревень. Это сцена имела большой успех у ребят, вызывая действительное возмущение против тех, которые создавали невыносимо тяжелые условия жизни в деревнях для тружеников полей; «Сердце не камень» говорит в финале отец, вошедший с двумя стариками, которые повторяют «Сердце не камень». В антрактах ребята приходили «за кулисы» и в восторге говорили о моем таланте /О! Если бы это было действительно/. В это же время произошло одно интересное для меня событие. В Каретном ряду жил артист Малого театра Иван Андреевич Рыжов. Мне ребята однажды его показали, и вот часа в 4 дня, выследив его, подошел к нему и говорю, «Вы артист Рыжов?» - «Да я артист Рыжов» – «Мы с мамой очень бедные, а я люблю театр» – «Дайте мне контромарочку» Иван Андреевич отнесся ко мне очень благосклонно и вот я в Новом театре /филиал Малого театра, где был П-й Мхат, а теперь Детский театр/ в ложе – смотрю пьесу. «В старом Гейдельберге». Чтобы похвастаться взял с собой товарища по гимназии Митю Дмитриева . Итак мы в ложе, где еще был с нами сын Ивана Андреевича Рыжова, больной мальчик на костылях. В антрактах играла музыка /оркестр перед сценой/, сын Ивана Андреевича реагировал, подпрыгивая на костылях , мой Митя начал его передразнивать, видимо Иван Андреевич Рыжов об этом узнал и больше мы с ним не встречались. Этот Митя в дальнейшем учил меня воровать, мы ходили по писчебумажным магазинам, имея ранец и якобы покупая открытые письма, просматривая их, незаметно спускали в отверстие ранца, при чем никогда не попадались; а эти открытки мы меняли у разносчиков на виноград, но однажды я чуть-чуть не попал в беду, Митя Дмитриев меня инструктировал, что надо на Петровском бульваре дождаться пьяных, которые выходят из ресторанов, снять с него меховую шапку и бежать и шапка твоя. Будучи абсолютно храбрым и ничего не боясь, я однажды отважился на этот подвиг, но попал в руки толстого городового, который до крови набил мне физиономию, отнял шапку и отбросил меня на почтительное расстояние, с тех пор я решил, что такие эксперименты меня не особенно устраивают и эти безобразия прекратил. Еще хочу упомянуть о туманных картинах и первом Синематографе в Москве. Вот теперь мы видим прекрасные кинокартины, в специальных кино-театрах, картины отзвучены, в красках, слушаем по Радио спектакли, по радио нам читают газеты, узнаем о всех последних новостях и даже многие имеют маленькие домашние театрики /телевизоры/, где смотрят и кино-картины и спектакли любого театра. А вот в 1904 году, когда я еще был в 1-м классе гимназии, мы не только обо всем этом не мечтали, а даже и не понимали, что такое Радио, что такое говорящее кино. Что же мы видели и на чем нас воспитывали? С тех дней, которые я вспоминаю, прошло пятьдесят два года, а я и тогдашнюю Москву и тогдашее искусство, технически явно отсталое, прекрасно помню, так как для меня двенадцатилетнего мальчика искусство было первым удовольствием и лучшим досугом. Зима, снег хрустит под ногами, телеги и пролетки запряженные лошадьми, лошади фыркают, ржут, возчики и извозчики погоняют лошадей, по Садовой улице идет конка, вагон запряженный парой лошадей, с надписью на вагоне – «Сухарева башня – Смоленский рынок». Это теперешняя улица – Садово-Кудринская и здесь приблизительно напротив театра Аквариум была какая-то табачная фабрика и вот на это фабрику я однажды в воскресенье и попал, в среднюю величину зала, показывались туманные картины, зрителей было очень много, ребята на стуле сидели подвое и с увлечением и р

реагажем смотрят картину «Жизнь и деяния Николая Угодника», что такое туманные картины? икто выдумал название «Туманные»? Никакого тумана нет, а просто по нашему, диапозитивы, которые последовательно хронологически меняются, объяснение дает кто-то вроде лектора – это и было просвещение народа, конечно преимущественно бедняков, вход на эти мероприятия был свободный. Теперь поговорим о синематографе, куда я попал после уроков с товарищами по гимназии, имея в кармане полтинник, который я получал еженедельно на завтраки. Это было в пассаже Солодовнекова, нето на теперешней улице Горького или Пушкинской /тогда Тверская улица и Малая Дмитровка/ в одной из больший зал, где был организован «Синемотограф», вход стоил 10 копеек. Киносеанс, как мы теперь называем, был с перерывом, небольшим антрактом – больше всего показывались виды: - горы, реки, города и в заключение сцены Глупышкина, в антракте конечно мы пользовались буфетом на что уходило 15-20 коп. от ограниченных денег ассигнованных на завтраки, и чтобы меня не ругали я это скрывал и сидел без настоящих завтраков, незаметно беря с собой в гимназию куски от утренней еды. В этот период, мать очень нуждалась, была еще без работы и я жил безвозмездно в одной польской семье в Грузинах у очень добрых людей по фамилии Пшонские. В течение зимы эти прогулки в Синемотограф я повторял несколько раз. Вот и все наше тогдашнее просвещение! Эти детали я пишу для того, чтобы доказать, как мы любили искусство, я был не единица, а большинство моих сверстников так же тяготело к искусству, которое было очень ограничено. А в царские праздничные дни / помню Николин день 6-го декабря/ давали в гимназии бесплатно билеты театры на патриотические спектакли, и вот 6-го декабря 1903 года в 5-ой гимназии дали билеты в Большой театр на утренний спектакль на оперу «Жизнь за царя», давали билеты только хорошим ученикам и я конечно в театр не попал, а вот почему то попали ученики из богатых семей, они действительно учились лучше нас бедняков: у них и жизненные условия были намного лучше наших , -имели гувернеров, репетиторов «где уж, нам уж» – очень было и завидно и обидно! А нашим теперешним советским детям и юношеству открыты все двери, и предоставлены все возможности пользоваться подлинным просвещением, всеми видами искусства, но к сожалению не все ребята в возрасте 13-14-15 лет эти благо осознают, может быть в этом виноваты и современные родители, виновата и Великая Отечественная война, отнявшая у многих детей отцов, а матери вынуждены много работать, оставляя детей без присмотра, но придет время, когда и эти недостатки будут ликвидированы, так как мы этот участок воспитательной работы с юношеством считаем одним из основных и ответственных. Прошел год; я уже был во 2-м классе гимназии. Год был очень тяжелый, мы учились всего две четверти – это была Революция 1905 года – я был за свободу и однажды, когда мой новый товарищ Сережа Минервин – сын преподавателя духовной семинарии – черный мячик бросил очень высоко и объявил «За веру, царя и отечество», я взял этот мячик и бросил еще выше и крикнул «За свободу». Конечно в Революции я ничего не понимал, но слово «Свобода» мне импонировало. Что у меня осталось в памяти из Революции 1905 года.

Однажды я вмешался в толпу, это было часа в два дня, и храбро пел с менифестантами марсельезу и «мы жертвою пали», считал себя революционером, в толпе было много студентов, шли шеренгой, беря друг друга под руку; И вот подходя к университету, на нас наехали драгуны и начали стегать. Мне попало по спине шинели, больно не было, но клок шинели выдрали, повидимому на конце нагайки были какие-то железки и мы все побежали в университет \на Моховой улице/, это было уже часов 6 вечера, кушать я здорово хотел, народу было в Университете очень много и на переходах с лестницы на лестницу стояли студенты, разложены были скатерти и просили подать на Революцию. И я также нашел место, расстелил носовой платок и стал кричать, «Подайте на Революцию» - простоял минут 40 и мне никто ничего не подал, тогда я решил пробираться домой с Моховой в Божедомский переулок, магазины были открыты и я с голодухи, заходил в булочные, просил отвесить четверть фунта или полфунта конфет, предварительно пробуя и когда подходил к кассе, то извинялся, что деньги забыл и говорил, что сейчас сбегаю домой и принесу деньги. Таким образом до дома я добрался, будучи уже сытым, но перед домом на улице Садовой между теперешней улицей Каляева и Каретным рядом, меня настигли, кто не помню , но о моей эпопее рассказали матери. В общем мать обрадовалась, что жив и невредим и даже меня не ругала. На другой день я был свидетелем, как в воротах дома, рядом с нами, лежал человек уже мертвый – утром драгуны, стреляли по Божедомскому переулку и этого бедного товарища убили. Вот и все, что я помню о революции 1905 года. А теперь продолжим наш рассказ о театре. В Большом театре я еще никогда не был, моя мать в этот день дежурила, в комнате я был один и вот я решил идти в Большой театр, шла опера Чайковского «Пиковая дама»; ни билета, ни контромарки я не достал, но всетаки в вестибюль пробрался и даже разделся, но как проникнуть в зрительный зал? Шикарно! Светло! Шумно! и я попросил капельдинера главных дверей, меня пропустить, он пошел обо мне доложить какому-то солидному дядючке в военной форме, дядючка оказался добрым и мне разрешил стоять возле него у дверей, а он сидел на очень по-видимому почетном месте.

Германа пел Боначич, кто пел Лизу и остальных не помню.В антракте я встретил наших соседей по квартире – Клавдию Федоровну Шамердину и Елену Григорьевну Колкунову, сослуживиц матери по Родильному приюту, которые угощали меня конфетами и пирожным и удивлялись моему смелому проникновению в театр; упомянул я этих женщин потому, что это были редкие по доброте люди, очень сочувственно относились к матери, помогали ей материально, но их уж давно нет и, сохраняя о них светлую память, в моих воспоминаниях с ними мы еще встретимся. От Большого театра, от музыки, певцов, декораций я был в восторге и этот первый визит остался в памяти на всю жизнь и в будущем, когда я работал в этом дивном мирового значения театре, я почти никогда не пропускал этой оперы, вспоминая очень далекое прошлое. Интересно то, что после этого посещения Большого театра – я захотел петь и в 5-ой гимназии, где я учился меня приняли в хор, определили наличие дисканта и я дейстительно начал петь вместе с другими гимназистами, но пели мы преимущественно молитвы; в дальнейшем мой голос стал переходить, я начал басить, дискант пропал и я уже никогда в жизни нигде не пел, так как оказалось, что не только не было голоса у меня, но и не было хорошего слуха.

Летом этого года мать отвезла меня на дачу на Фили по бывшей Александровской желдороге /теперь Калининской/, тогда это была 1-я остановка, теперь Фили мощный рабочий поселок, а в то время это была полудеревня, полудачное место. На Филях был летний театр; на другой день по приезде на дачу я уже знал, что театр держит антрепренер Хухриков и что по четвергам и воскресеньям играют любители. Сначала пользуясь заборами, а в дальнейшем уже как завсегдатый, который мог и занавес поднять и помочь декорации переставить и даже посуфлировать, что однажды и было, за что мне заплатили полтинник. Помню спектакль Островского «Лес», который кончился в 3 часа ночи, почему-то в памяти осталась любительница исполнявшая роль Гурмыжской, мне она очень не понравилась, а исполнявшего гимназиста Буланова любитель Петр Антипович Заботин, мне очень понравился, даже был моим любимцем, и в день его бенефиса я ему приподнес цветы; он очень хорошо играл Савушку, в Водевиле «Самоубийца» и в будущем я эту роль неоднократно играл сам, имея успех.Конечно у меня была переэкзаменовка по географии и из-за театра готовиться было некогда, но все же в будущем мой любимый педагог Александр Сергеевич Барков, спрашивал меня очень милостиво и я перешел в 3-й класс Московской 5-й гимназии. Зимой я очень часто ходил в Новый театр /филиал императорского Малого театра/, где цена билета на парадиз была в 5 коп. Смотрел Островского «Правда хорошо, а счастье лучше», не взирая на то, что Барабошевых играли Ольга Осиповна и Михаил Провыч Садовские, Платона Николай Капитонович Яковлев, Поликсену Евдокия Дмитриевна Турчанинова, спектакль показался мне скучным. Зато от спектакля «Мертвые души», я был в восторге, очень отчетливо помню Ивана Федоровича Красовского, который играл Чичикова. Смотрел в этом же году в новом театре «Коридорную систему», «Никудышники» и «Солидные люди», «Старый закал», в общем я стал завсегдатаем этого театра, сдружился с капельдинерами и когда не было пятачка, всетаки проникал в театр. Кроме того дома я совершенствовал свой театр и конечно уроки готовить было некогда, в результате у меня было три переэкзаменовки, но я не унывал, театр меня радовал больше всего, я мечтал о предстоящем лете, так как мать заранее сняла комнату опять на Филях. И вот пришло лето 1907 года, мне уже было 14 лет. Опять Фили. Опять Летний театр, но уже любителей нет, а театр снял антрепренер Алексей Гаврилович Перов со своей супругой, известной в то время актрисой Анной Помпевной Гегер-Глазуновой. У меня был уже опыт, который дал положительные результаты, когда я знакомился с артистом Малого театра Иваном Андреевичем Рыжовым и также проследив Перова, я подошел к нему, также спросил «Ведь это вы Алексей Гаврилович Перов?» и предложил свои услуги работать в театре, играть мальчиков и кого можно и без всякого вознаграждения. Алексей Гаврилович предложил мне на другой день зайти в театр и я стал актером Летнего театра на Филях, покрайней мере таковым себя считал. Одеваться особенно было не надо, так как было лето, рост у меня был хороший и меня полюбили и Перов и Гегер-Глазунова, особенно маленьких ролей я не помню, но два выступления на настоящей сцене, с настоящими актерами, у меня остались в памяти. Это – пьеса Антропова «Блуждающие огни», я играл лакея, даже на меня надели фрак, загримировали и долго на репетиции Перов меня муштровал, у меня было несколько выходов, но я все свободное время из-за кулис смотрел на прекрасную игру Анны Помпевны Гегер-Глазуновой, играла еще очень неплохая актриса Донская, ее имя и отчества не помню, но особенное впечатление у меня осталось от ее исполнения Телегиной в драме Невежина «Вторая молодость». И еще вспоминаю пьесу «Жених из ножевой линии», где я играл картавого мальчишку Оську, все говорили, что играл я здорово, но мне и тогда казалось, что я играю плохо, чего-то недопонимаю, искусственно картавлю и в общем я был очень недоволен своим фактически первым дебютом.

Зимой моя мать перешла не другую работу, в открывшийся Абрикосовский Родильный дом /здесь мать проработала до самой смерти, до 1933 года, в настоящее время этот родильный дом имени Надежды Константиновны Крупской/ и мы переехали на частную квартиру, сняв очень небольшую комнату в Малом Козихинском переулке, я уже привык к переездам почему с удовольствием перебирался, тем более, что у Марии Николаевны Масловой, хозяйки квартиры, мы уже однажды жили, в 1900 году, в год смерти отца; вспоминая родителя я должен сделать некоторое отступление и рассказать о своем происхождении, вспоминая все то, что мне говорила мать, мои родственники и что я еще в состоянии сам вспомнить.

Отец мой Сергей Генадиевич Дудышкин родился в Туле, отец его был в прошлом владельцем небольшого имения, которое прожил, но все же он построил в Туле театр, но быстро прогорев, передал театр какому-то антрепренеру. Отец учился в Тульской гимназии, учился хорошо, далее окончил историко-филологический факультет Московского университета и стал преподавателем по истории и географии Московского Реального училища, параллельно увлекаясь театральным искусством, участвовал в создании Московского художественного театра, тогда еще О-ва искусства и литературы и вместе со своим другом Дмитрием Ивановичем Борейша превел с французского языка, вернее почти написал пьесы «Борьба за существование» и «Просветление», обе пьесы шли на сцене императорского Малого театра, выступал на страницах газет, как критик под фамилией Каков Сергей.

Отец был большой культуры человек, говорил на нескольких европейских языках и был популярен в актерской среде. С моей матерью он познакомился в Тульской губернии, где мать учительствовала и привез мать в Москву, где и в результате родился я.

В детстве отца видел нечасто, мак как он почти с матерью не жил, но я его очень любил и встречи с ним были для меня, маленького мальчугана большим праздником; отчетливо помню, как он в год своей смерти приехал вечером к нам и привез мне подарок картонный театр, где представлялась «Отечественная война», отец сам передвигал фигурки и за всех пел на французском языке, этот картонный театр я сохранял долгие годы и он послужил мне основанием, когда я строил свой детский домашний театр, о чем я уже писал. В этом 1900-м году отец умер, ему было 49 лет, а мне всего восемь; отец меня любил и все собирался усыновить, а в результате я остался сиротой, незаконнорожденным и мне перешла фамилия матери Кель /отец матери был католик/, а отечество кресного Николая Стрижевского. После смерти отца мать осталась без всяких средств и вынуждена была отдать меня в Ольгинский приют, где жизнь была для меня восьмилетнего мальчика очень тоскливой, но летом мать меня определила к одним своим знакомым, незабвенной, доброй Наталии Николаевне Александровой, где я в очень хороших условиях жил безвозмездно около двух лет от них я пошел учиться в Московскую пятую классическую гимназию.

Прошу простить за отступление

Итак, в 1907 году у меня началась несколько иная жизнь, конечно прогуляв лето, вернее проиграв в театре, я на переэкзаменовках провалился и остался на второй год в 3-м классе, мать мою неудачу очень тяжело переживала, я же был спокоен и утешал себя тем, что учиться будет легко и будет предоставлена возможность еще больше заниматься театром. И действительно зимой 1907 года я побывал в Малом театре и даже в Большом театре, где был в восторге от балета «Конек Горбунок». Самым большим достижением моей театральной жизни в этом году, это знакомство с театром драмы под руководством А.А.Черепанова, который был на Садовой улице в театре Аквариум, там я стал завсегдатаем и доходил до такой наглости, что вместо гимназии ходил на репетиции. Пересмотрел я все спектакли по нескольку раз, а однажды я решил смотреть спектакль с колосников, где была площадка, шла пьеса «За монастырской стеной» или «Сестра Тереза» и я без антракта жил спектаклем, так как видел и закулисную жизнь и игру артистов, конечно особенно меня занимала закулисная техника, световые эффекты, перестановка декораций, приготовление артистов, до сих пор помню, что главные роли играли: Бронская, Гроссман, Крамская; артистов я знал всех, бегал по артистическим уборным и помню , однажды шел спектакль «Жених из Ножевой линии» и ту роль, которую я играл летом на филях , Оську, играл артист Грубин, с которым в будущем мы встречались в театрах оперетты, так как впоследствии он сделался опереточным комиком, и однажды встретившись с ним я ему напомнил о том, как в театре Аквариум я все антракты этого спектакля просидел у него в артистической уборной. Помню очень отчетливо почти все спектакли, которые ставились в этом интересном, подлинно народном театре, так как цены в театре были самые низкие из всех театров Москвы и театр посещался беднотой. Может быть я и ошибаюсь, но все таки возьму на себя смелость и всегласно заявлю, что театр был интересный и по репертуару и по артистическому составу. Черепанов Александр Александрович был и директором, и режиссером, и прекрасным актером. На репетициях я всегда видел его, сидящим за столом рядом с суфлером и руководящим репетицией. Этот театр имел большое влияние на мое театральное развитие, но участвовать ни в одном спектакле мне не удалось, так как на все мои просьбы и однажды слезы Черепанов мне говорил, что прежде всего надо учиться, да и якобы он не имеет права занимать в спектаклях гимназистов. Было обидно, но мой характер уже определялся и я не унывал и утешал себя тем, что мог ежедневно бывать в театре. Я уже говорил, что все спектакли смотрел по несколько раз. Помню «На дне», Луку блестяще играл Черепанов, Ваську Пепла Гроссман, Наташу – Крымская, Настю – Верина, остальных не помню, от спектакля я был в восторге. Помню Чехова «Дядя Ваня», где прекрасно играли Елену Андреевну – Верина и Соню – Крамская, при чем Крамская мне нравилась внешне и я был очень огорчен, когда узнал, что у нее чахотка. Несколько раз я смотрел Л.Н. Толстого «Власть тьмы», Митрича играл прекрасно Черепанов. остальных исполнителей не помню, этот спектакль имел исключительный успех тем более, что в этот период, этот единственный театр отважился ставить очень трудную драму Л.Н. Толстого из жизни деревни. И интересно, что меня занимала такая мысль: почему никто из драматургов не показывал подлинной личной жизни крестьян и даже Островский, пьесы которого мне в большинстве были знакомы , не показывали личной жизни крестьян, везде купцы, чиновники, помещики и т. п. Мне очень хотелось на эту тему с кем-нибудь поговорить, и вот в гимназии я решил обратиться к преподавателю географии Александру Сергеевичу Баркову, которого я любил на протяжении всех лет пребывания в 5-й гимназии и в частной гимназии Флерова. Вот я к нему и обратился с вопросом, почему писатели не пишут о деревне, ведь там такие же живые люди, так же работают, и почему-то я, знающий всех драматургов, включая Шекспира и Шиллера /это я решил, фактически конечно я еще многого не знал/ никто о жизни людей деревни не пишет. Александр Сергеевич, это очень умный и добрый человек, ответил мне очень честно и умно «Сережа, когда ты выростишь, то все поймешь, ты баловник, но мальчик умный, ты в жизни своей сделаешь много полезного и необходимого, но слушайся мать и старайся хорошо учиться, чтобы быть хорошим актером, надо хорошо учиться» – вот все, что сказал мне Александр Сергеевич Барков, /этот дивный человек, с которым я неоднократно встречался, умер в 1954 году – вечная память этому доброму, дивному, умному настоящему человеку/. Какие же я сделал выводы из объяснения Александра Сергеевича Баркова: - Я подумал, что почему-то царское правительство не позволяет говорить о деревне, видимо побаиваются того, что в деревне крестьяне живут некультурно, грзно и только деревенские богатеи, имеющие магазины, лавки, хлебные свои поля пользуются всеми благами жизни.

Когда я жил в 1904 году на даче в деревне «Красково» по казанской жел. дороге у Клавдии Алесеевне Овсянниковой о которой я уже упоминал, мне приходилось видеть очень тяжелые сцены: однажды войдя в избу, где было отчаянно грязно, я увидал сидящего на столе, обложенного подушками маленького мальчика, который тяжело дышал. (в этой избе продавали подсолнухи), оказывается, что мать уехала искать доктора, а отец был поле, через 2 дня этот мальчик умер, и только за несколько часов до смерти приехал врач и определил дифтерит. Еще я жил в деревне Шелковка по бывшей Смоленской дороге (теперь станция Дорохово), жил у своей крестной, Лидии Васильевны Чугориной, это было вскоре после смерти отца, тогда мне было всего 9 лет, но осталось в памяти как одевались бедняки- крестьяне, рваные, грязные, по вечерам в избах зажигаются свечи, а где и лучинки – грязь, копоть.

Кто-то в гимназии мне когда-то говорил, что наша страна Россия – страна аграрная, что основа – основ хлеб, сельское хозяйство. Тогда во всем этом мне разобраться было трудно, но за крестьян было досадно, обидно; вот почему в своем детском театре в будущем сделал спектакль импровизацию «Сердце не камень», в этом спектакле я показывал жизнь деревни : нищету – обиду.

Но сделал и другой как бы личный вывод, что в будущем я буду большой человек и бегая по коридорам гимназии и играя в чехарду, я кричал « рожденный ползать, летать не может». Этот эпиграф мне написал на моем дневнике, тот Митя Дмитриев, который учил меня воровать и который дразнил бедного сынишку артиста Малого театра Ивана Андреевича Рыжова.

Таким образом, в театре Аквариум, я стал завсегдатаем посещал репетиции, страдал за актеров, но в гимназию почти не ходил в результате директор гимназии Петр Ильич Кассицын вызвал мою бедную мать и предложил меня взять из гимназии, а мне директор заявил – « Кель, или учиться, или играть. Я нагло ответил – «Играть». Мать горько плакала, а я чувствовал себя победителем. Меня выгнали из гимназии за театр. Оказывается, это было только тактикой, чтобы меня организовать , формально меня выгнали неокончательно из гимназии, а освободили от посещения на один месяц. Но что это значит? Я не поверил, что меня выгнали и чувствовал себя героически, серьезно себя держал, узнавал о всех уроках и легко их учил, показывая матери свой упорный гимназический патриотизм, что было очень нетрудно, так как все, что проходили в гимназии, было мне знакомо по прошлому году.

Наконец меня возвратили в гимназию обратно и я и вел себя хорошо и учился неплохо. В 4-ый класс я перешел без переэкзаменовки и радовался, что «Лето мое» – но мать не смогла получить комнату на Филях и на лето отвезла меня в Чухлинку по Нижегородской железной дороге (2-я остановка от Москвы), к своей знакомой, где мне в одной из комнат была предоставлена, как говорят, «койка». Чухлинка, это роковой поселок. В Чухлинке я жил несколько летних сезонов, в Чухлинке я действительно проявил себя талантливым молодым артистом, но все это было неверно, неправильно и жестоко.

Я сделался Любителем-актером, в то время, как надо было учиться театральному мастерству, ставить голос, работать над дыханием, а я себя портил, губил то, что дано мне было природой. И временный успех, успокоение на достигнутом без фундамента, опоры – дало себя знать, о чем повествую позднее.

Конечно, поселившись в Чухлинке, я сейчас же соорганизовал театр, в сарае на даче Георгия Чиварзина, вместе с товарищем по гимназии Шурой Максом ( много лет спустя Александр Федорович Макс работал под моим руководством в должности управляющего делами Тео Главполитпросвета, где я был заведующим, а в те дне, когда я пишу эти воспоминания Максе уже давно нет, он умер от рака желудка) Шура Макс был очень принципиальным, строгим к себе и к другим и не взирая на свои шестнадцать лет произодил впечатление взрослого человека и мы все его уважали. И вот в Чварзинском сарае идет спектакль артистов любителей: «Деньщик подвел» водевиль, деньщика играл Макс, его жену Оля Александрова и офицера Чиварзин – в заключение шел водевиль «Самоуийца», об этом водевиле я уже писал, вспоминая театр на Филях, я играл Савушку, копируя Заботина, но получилось так, что имел большой успех и прославился на все Чухлинку.

Следующую зиму, это был уже 1909-й год и мне исполнилось уже 16 лет, зима прошла незаметно, в театры я ходил часто, уроки не учил, а в 4-м классе 5-й классической гимназии учиться было трудно, было 4 языка – немецкий, французский, латинский и греческий, учился я отвратительно, без всякого желания, конечно увлекался театрами и в этом году необходимо вспомнить два события, действительно большие события, которые имели значительное влияние на мое театральное развитие. В начале года, я впервые попал в театр Корша на замечательный спектакль «Струэнзе», в котором Струэнзе играл прекрасный актер Светлов, в памяти остался образ Светлова и какая-то казнь и барабанный бой в последнем действии; В театре Корша контромарки выдавал старичек Лукомский (как входишь в театр кабинет налево, сохранившийся и теперь в филиале МХАТа), его все звали «дедушка» и он давал контромарки по гривеннику на галерку, не помню, кто меня с ним познакомил, но ходить в театр Корша я стал часто и в этом году посмотрел замечательный спектакль «Зоря» Бейерлейна, «Без вины виноватые» и «Бесприданница» Островского – театр Корша в Москве был популярным, детально о нем расскажу я позднее, так как в следующем году я был завсегдатаем этого театра, а теперь опишу второе событие, которое помню до сих пор и никогда не забуду. Это мое первое посещение Московского Художественного театра. Что такое вообще счастье? Вот поздравляя с днем рождения, новым годом, мы говорим « желаем счастья» и думаем, что раз человек во что-то выиграл – это счастье, попал на курорт – счастье, имеет хорошее здоровье – счастье : А вот для меня было истинным счастьем когда я впервые попал в МХАТ и как попал? Подошел к театру, билетов нет, обратился к одному, к другому не ли билета?, нет ли контромарки? – конечно нет; уже осталось несколько минут до начала и вдруг какая-то женщина крикнула «кто хочет контромарку» - вот тут то я и проявил свою развивающуюся энергию – моментально я очутился перед нею, всех обгоняя желающих и получил контромарку, уплатив 40 коп. – вот это было истинное счастье. первый раз в жизни в Московском Художественном театре, сижу в партере и смотрю « Жизнь человека» Леонида Андреева. Этот спектакль незабвенен. Леонидов – «Человек», Званцев – «некто в сером» - все мистическое, фантастично, унылая музыка. И долго я думал после этого спектакля над смыслом жизни «Человек родился», «прошел жизненный путь со всеми радостями и невзгодами» и «человек умер» и подумал: «Родился человек случайно, а умирает наверняка». Ведь прошло 46 лет, а впечатление от этого дивного спектакля, исполнения редких талантливых актеров сохранилось до сих пор. И конечно МХАТ стал моим любимым театром, но я не забывал и театр Корша, и вот почему-то Малый театр и Большой театр у меня были не на пером плане, повидимому потому, что Императорские театры были очень недоступны для людей моего материального положения, - мать получала жалование, всего 50р. в месяц, жили в оной комнате, но я всегда был сыт, чист и нормально одет, да «Вечная память» моей дивной родной незабываемой матери, но кстати сказать, к которой я относился не всегда хорошо,- это мы вспоминаем и каемся только на склоне своих лет, не оценивая родительских чувств в свое время. И вскоре я попал опять в Московский Художественный театр, уже предварительно купив билет на галерку, отстояв в очереди у кассы с 4-х часов утра до одиннадцати. Смотрел «Месяц в деревне» Тургенева, разве можно когда-либо забыть этот дивный, необыкновенный спектакль – Верочка Коренева, Доктор Владимир Федорович Грибунин, Качалов, Книппер-Чехова, и когда Грибунин пел «жил был у бабушки серенький козлик» я от удовольствия взвизгнул на весь театр, это был особенный спектакль, для меня это было спектаклем истории моего театрального воспитания, я полюбил театр всем своим существом, я кричал, что «театр люблю больше жизни», стал почему-то собирать театральную библиотечку, скупая у букинистов старые театральные пьесы, заказал штамп «театральная библиотека С.Н. Кель» и увлекался этой библиотекой, нумеруя книги, завел каталог и раздавал товарищам по гимназии читать. Сам же решил сделаться настоящим актером и для начала почему-то выбрал Пушкина «Борис Годунов», вообразил себя Борисом и стал сам с собой заниматься, разучивая роль Годунова. Особенно меня увлекал монолог Бориса «Достиг я высшей власти», но вскоре я увлекся Пименом и соим товарищам читал: «Еще одно последнее сказание и летопись окончена моя», но и это меня не удовлетворило, хотелось охватить все и вся и я начал учить Самозванца и сцену с Пименом и сцену у фонтана. И вспомнил Пушкина: «Она идет! – Вся кровь остановилась!» Да , так подумать, мог только гениальный Пушкин. Не знаю хорошо ли я с этими ролями справился, но на вечере в 5-ой гимназии я читал манолог Годунова «Достиг я высшей власти» и мне здорово опладировали. Вообщем я решил, что я артист и больше меня ничего не интересовало, но к сожалению учебный год закончился неблагополучно и в 5-ый класс я не перешел, у меня было три переэкзаменовки, по немецкому языку, латинскому и греческому. На лето меня мать устроила на дачу опять в Чухлинку, где я продолжал свою театральную деятельность, жиля в сарае на даче Васильева, где и построили театр – открытую сцену, теперь уже был почти настоящий театр и я был и режиссер и актер, этим летом я уже будучи юношей сыграл несколько ролей, о чем надо сказать подробно, так как это лето 1909 года было для меня знаменательным: открылись во мне способности и актера и режиссера и организатора.

Итак детство прошло, радостно – театрально- счастливое., да и у кого не бывает детство радостным, даже если ребенок живет в нужде, терпит лишения, он этого достаточно не осознает, ему все кажется в розовом свете, он прекрасно приспосабливается к любым условиям жизни и всегда верит в свое будущее, мечтает о счастье.

Прощай мое детство! Благодарю мать за ее заботу! Благодарю природу за ее щедрые дары, пробудившие во мне чувства художника, хотя может быть и очень ограниченного! Но и пусть будет даже так, как было с многими в ту эпоху, в которой мы воспитывались – «Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано». «Поживем – увидим».

 

(продолжение следует)
Архивное дело: частный архив, генеалогия, история семьи, составление родословных



 

Сергей Кель с групой актеров

Партнёры сайта

электронная Библия: Ветхий и Новый Завет с коментариями
Электронная библия

Иконы Святой Земли



Архивные новости


Ономастика - история фамилии


Партнёры сайта



Генеалогия в Украине

Кольцо генеалогических сайтов

Генеалогия евреев местечек Волыни и Слуцкого уезда. Фамилии: Перельмутер, Лангер, Фельдман, Шидловер. История цадиков Тверских из Макарова-Бердичева


© Copyright 2002-2016

Архивное дело. Генеалогия. Родословные. Поиск.



Rambler's Top100 Наши друзья: Mail.ru Рассылка 'Генеалогия, история семьи'